Тюхэ мыслится Менандром
Греческая культура в мифах, символах и терминах. - Тахо-Годи А.А., Лосев А.Ф.
450 
Тюхэ
мыслится Менандром в каких-то иерархических отношениях с божеством, не совсем
ясных. Сражаться с божеством и случаем страшно (deinon) (Sent. 341). Надо почитать божество, а затем (deyteron) случай (tyche)
(Sent. 325). У Менандра говорится
именно о божестве, а не о богах, т. е. здесь мыслится некая обобщенная
божественная сила. Исключительно интересен фрг. 417. Здесь Тюхэ занимает высшее
иерархическое место по сравнению с разумом. Видимо, разум (noys) мыслится высшим в сфере человеческих отношений (anthropinos), а Тюхэ перешла уже в сферу
высшую, божественную. Может быть, она дыхание (pneyma) божества или разум (noysi божества. Но, во всяком случае, она вышла из сферы
понятных и Доступных для человеческого разума отношений. Тюхэ — всем управ-
^ет, все направляет и спасает, т. е. ей приписываются типичные божественные
атрибуты. Именно поэтому предвиденье (pronoia) — ♦смертный дым и болтовня» (he thnete cai phlenaros). Ведь божественный разум, божественная пневма — непознаваемы, и
решения их неведомы. Но вместе с тем случай не просто вершит трансцендентно
человеческим обществом. Случай имманентен человеку: «Все, что мы думаем,
говорим, делаем — все случай» (фрг. 417). Будучи божественной силой, он как бы
изнутри направляет человеческую жизнь он и есть она сама, но данная как некий
абсолют.
Однако,
несмотря на всесилие случая, человек не надеялся бы на него и не ждал бы его,
«если бы все люди всегда помогали друг другу» (фрг. 467). Следовательно, Тюхэ —
продукт одиночества человека типичное порождение общества, основанного на
индивидуализме. Там' где слабы узы общения между людьми, там возникает
необходимость в случае. Значит, объективная действительность сама собой рождает
случай и при отсутствии необходимых условий он может исчезнуть, так как в нем
не будет никакой надобности. Жизнь, таким образом, сама собою изживает случай,
рожденный ею при определенных условиях. Оказывается, что случай это именно то,
чего «мы совсем не знаем» (hen holos oyk oidamen. Сотр. I 31—32),
τ. e. το, что нами пока еще не познано.